[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

Мутант дёрнулся, хлестнул когтями, распоров Фиду рукав комбинезона до мяса, и обмяк. Фид сбросил тушу с ножа и воткнул свежий магазин в приёмник. Затвор лязгнул, вставая на место.

— Шеф, их слишком много. Потолок, — голос Евы в голове был резким, но без интонаций, чистый тактический доклад.

Я поднял глаза.

Потолок шевелился.

Мутанты ползли по бетонным перекрытиям, десятки бледных тел, цепляющихся за рёбра плит когтями, которые вгрызались в бетон с тихим скрежетом. Они стягивались к точке прямо над нами, как стягивается паутина к центру, когда в неё попала муха. Ещё секунды, и они обрушатся.

Массой. Сверху. В замкнутом пространстве, где не поможет ни калибр, ни броня, потому что двадцать тел на одного, даже на «Трактор», означает ровно одно.

Семь патронов в магазине ШАКа. Десять метров до двери.

Мозг работал быстро, как работает всегда, когда счёт идёт не на секунды, а на их доли. Стрелять по потолку, снимая тварей поштучно, означало потратить боезапас и не решить проблему. Их больше, чем патронов.

Математика смерти, в которой дебет не сходится с кредитом. Даже если каждая пуля уложит одного, семь мёртвых тварей не помешают остальным обрушиться нам на головы.

Но сапёр не стреляет по каждой мине на поле. Сапёр ищет несущий узел. Точку, в которой одно правильное усилие обрушивает всю конструкцию. Тридцать лет я этим жил. Тридцать лет смотрел на здания, на мосты, на подземные коммуникации и видел в них то, чего не видят другие: скелет, каркас, ту единственную кость, которую нужно сломать, чтобы рухнуло всё остальное.

Магистральная труба.

Толстая, ржавая, диаметром в полметра, она тянулась под потолком поперёк бункера, закреплённая на сгнивших стальных швеллерах, вбитых в перекрытие. На ней висели обрывки лопнувших коконов. По ней ползли мутанты, используя трубу как мост, как магистраль, по которой они стягивались к точке над нами.

Ржавчина проела металл швеллеров до кружевного состояния, и крепления держались на честном слове, на привычке, на том упрямстве старого железа, которое отказывается падать просто потому, что стоит уже много лет.

Я задрал ствол ШАКа вверх.

Три выстрела. Быстрых, точных, в одну точку. Двенадцать и семь в ржавое крепление швеллера, туда, где болт входил в бетон, где металл был тоньше всего, где тридцать лет конденсата и кислотных испарений превратили сталь в труху.

Первая пуля вырвала болт. Вторая перебила швеллер. Третья довершила.

Крепление лопнуло. Звук был такой, будто великан переломил рельс о колено: протяжный, скрежещущий стон металла, который сопротивлялся до последнего и сдался разом. Швеллер вывернулся из гнезда, и многотонная труба, которая тридцать лет висела под потолком, качнулась.

Миг невесомости. Мутанты на трубе замерли, вцепились когтями, и я видел, как металл под их лапами прогибается, как прогибается ветка перед тем, как сломаться.

Труба рухнула.

Грохот заполнил бункер от стены до стены. Ржавый металл, весивший несколько тонн, обрушился на бетонный пол, давя всё, что оказалось под ним. Мутантов сминало, ломало, вбивало в бетон, и звуки, которые при этом раздавались, я постараюсь не вспоминать за ужином. Если доживу до ужина.

Пол содрогнулся так, что я качнулся и едва не упал на колено. Пыль взметнулась столбом, бетонная и ржавая, забивая фильтры, и в жёлтом луче фонаря она клубилась густым рыжим облаком.

Труба легла поперёк бункера, перегородив проход завалом из гнутого железа, лопнувших коконов и дёргающихся тел, которые ещё пытались ползти, несмотря на переломанные хребты. Одна тварь, придавленная трубой поперёк спины, скребла когтями по бетону, пытаясь выползти, и визжала на частоте, от которой сводило скулы.

Остальные, те, что остались по ту сторону, ударились в завал и начали карабкаться через него, но трупы сородичей, мокрое железо и гнутые швеллеры замедляли их, как замедляет колючая проволока пехоту на нейтральной полосе.

Баррикада. Грязная, мокрая, воняющая, но непроходимая. Пару секунд форы.

— Вперёд! — ревел я уже на бегу, и динамики «Трактора» швырнули мой голос в бетонные стены так, что эхо наложилось на визг и грохот, превращая всё в кашу звуков, от которой хотелось выключить уши, как выключают радио.

Десять метров до двери. Девять. Восемь.

Под ботинками чавкала слизь, и с каждым шагом «Трактор» проскальзывал, теряя сцепление на мокром бетоне. Оттого бежать получалось не так быстро, как хотелось.

Правое колено проворачивалось при каждом толчке, и я бежал, как бегает человек с больной ногой по обледенелой дороге: коротко, рвано, вкладывая в каждый шаг чуть больше воли, чем мышечного усилия.

За спиной, за баррикадой из рухнувшей трубы, рычание нарастало. Они лезли через завал, я слышал скрежет когтей по металлу, слышал, как тела перекатываются через препятствие. Секунды форы таяли, как тает лёд под кислотной слюной дилофозавра.

Дюк бежал первым, прижимая канистру к животу. Его тяжёлый штурмовой аватар содрогался при каждом шаге, и бетон под ним гудел, трескался, и в багровом полумраке здоровяк выглядел как бегущий шкаф, за которым несётся содержимое чьего-то кошмара.

Фид за ним, лёгкий, быстрый, левая рука прижимает автомат к рёбрам, правая рассекает воздух в ритме бега. Порез на предплечье оставлял на комбинезоне тёмные пятна, но разведчик не замечал или делал вид.

Я был последним. Потому что арьергард всегда последний, и потому что «Трактор» был самым медленным и самым тяжёлым, и если кто-то должен был закрыть спину, то только полтора центнера инженерной брони, которые бегали с грацией бетономешалки, зато держали удар лучше, чем бронедверь.

Дюк вылетел в дверной проём. Серый утренний туман проглотил его, как проглатывает река камень, брошенный с моста. Я услышал тяжёлый топот его ботинок по бетону причала и короткий выдох облегчения, хриплый, рваный.

Фид бежал следом. Два метра до проёма. Метр.

Тварь прыгнула сбоку.

Из ниши в стене, из тени за дверной рамой, откуда я её не видел, потому что фонарь был направлен вперёд. Она висела там всё это время, вцепившись когтями в выступ бетона, неподвижная, терпеливая, ждавшая, пока добыча окажется в радиусе прыжка. Не тупая. Не безмозглая. Охотник, который умел ждать.

Мутант ударил Фида в левый бок, сбивая с ног, и оба покатились по бетону прямо в дверном проёме. Фид ударился спиной о порог, затылок мотнулся назад и стукнул о металлический край, и автомат выбило из руки.

Оружие проскользило по мокрому бетону и замерло в полуметре, бесполезное, как бесполезен молоток, когда он лежит на полу, а гвоздь уже в руке.

Тварь навалилась сверху, придавив лёгкого разведчика всей массой, и бритвенные челюсти щёлкнули в сантиметре от шеи, обдав лицо Фида горячим, тухлым дыханием, от которого у меня перехватило горло даже на расстоянии в три метра.

Фид упёрся предплечьем в горло мутанта. Мышцы «Спринта» вздулись, удерживая бледную морду, но когти уже рвали броню на груди, хитиновые лезвия оставляли глубокие борозды в композитном покрытии, добираясь до мягкого слоя.

Я не стал стрелять. Четыре патрона в магазине ШАКа, и каждый на вес жизни, и тратить бронебойный двенадцать-семь на тварь, которую можно убить проще… Сапёр не забивает гвозди микроскопом.

Стальной ботинок «Трактора» вошёл мутанту в бок. Полтора центнера инженерного аватара на разбеге, вложенных в удар, от которого хитиновые рёбра лопнули с хрустом, похожим на звук ломающегося льда. Тварь захрипела, скрючилась, и я перехватил её левой рукой за загривок, за жёсткий хитиновый гребень на затылке, который удобно лёг в ладонь «Трактора», как рукоятка чемодана.

Рванул вверх и назад. Мышцы предплечья взвыли. Сто килограммов мокрого мяса оторвались от Фида, и я швырнул тварь обратно в темноту бункера, туда, где за упавшей трубой уже копошилась, перелезала, карабкалась новая волна. Мутант улетел в темноту, ударился о что-то с влажным хрустом и затих.

Фид вскочил. Глаза бешеные, на шее царапина в миллиметре от артерии, комбинезон разорван на груди до подкладки. Руки тряслись, но ноги уже несли его к выходу, потому что тело разведчика работало быстрее, чем голова успевала обработать пережитое. Подхватил автомат с пола одним движением, даже не замедлив шаг. Посмотрел на меня. Я кивнул в сторону выхода: «уходи». Он побежал.